Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

это я

(no subject)

ЖЖ. Целый пласт жизни. Не была тут несколько лет, наверное.

Когда мне было 9 лет, родителям дали квартиру в многоэтажном доме, а наш старый дом назначили под снос. Мама радовалась: дом, который построили еще родители отца, был действительно старый. Сырой, скрипучий, щелястый. С печками и без водопровода. С туалетом на улице, а в морозную погоду ходили в ведро в сенцах. Вместо душа была баня предприятия "Сельхозтехника", раз в неделю по субботам.

Но зато вокруг дома был лучший в мире сад с яблонями и кустами крыжовника. Дом был центром целого мира.
В торфяном сарае даже днем было темно. Там за грудой пыльно-черных плиток жили нечистики - так говорила бабушка.
В хлевчике за домом жили поросята. И я представляла как по ночам нечистики ходят к ним в гости и даже, может быть катаются на них верхом. Ну, я бы каталась.

В саду у меня было четыре любимые яблони. Одна давала медово-сладкие желтые яблоки, другая - огромные и крепкие красные. На третьей, рядом с баней, у меня было любимое гнездо - развилка высоко над землей. Лезть было трудно и страшно, особенно с книгой и бутербродами в сумке на плече. Но когда уже долез - можно было просидеть там полдня, читая какого-нибудь "Дон Кихота" или "Детей капитана Гранта".

В бане жил, конечно же, банник. А за баней была четвертая яблоня. Ее ствол изгибался на высоте моего плеча, и она держала нас с друзьями, как зеленая ладонь. Или как палуба верного брига. Мы провесили там канаты-поручни и канат, по которому можно было съехать сверху вниз и кататься, как Тарзан. Как-то раз я нашла на чердаке флаг Белорусской ССР, залезла на самую верхушку мачты, то есть яблони, и закрепила его там.

У нас был свой огород, малинник, грядки с клубникой. Курятник с цыплятами и клетки с кроликами. В моей спальне между половицами пробивался росток, и я мечтала, что когда-нибудь рядом с моей кроватью будет настоящее дерево. И оно будет зеленым,и будет шелестеть мне даже зимой.

Мы переехали, и мир стал другим. Мир перестал быть волшебным. Дом снесли не сразу, он еще пару лет простоял заброшенным. Мы переехали в новую квартиру с отоплением и настоящей ванной как раз в 1990 году. Ванна была точно как в книжках, но она не могла заменить мне ни кроликов, ни поросят, ни даже одну-единственную яблоню.

Иногда я тайком приходила к нашему дому. Перелезала через забор, бродила по саду, собирала в траве до слез хрусткие, до обиды никому не нужные яблоки.

Мне до сих пор кажется, что он зовет меня. Он до сих пор снится мне во снах - дом-которого-больше-нет. Дом На Границе Времен.

И все важное, что во мне есть, - все выросло оттуда. Из зеленого и уютного мира, где я чувствовала себя хозяйкой. Где надо было кормить кроликов и собирать яблоки, чинить забор и следить чтобы нечистики не крутили поросятам хвосты.

Хорошо, что в ЖЖ, в отличие от старого дома, можно вернуться.
это я

ЧУВСТВО РИТМА

В конце концов, приживемся мы или нет на новом месте - зависит часто от сущих пустяков, глупостей и мелочей. От легкого, на грани слышимости, звона волшебного треугольника, позволяющего вдохнуть - и попасть в правильный ритм. И задышать вместе с новым городом или страной, а тогда уже все начнет получаться: язык, работа, друзья, тонкая настройка, ощущение себя своим здесь и сейчас.

Город или страна - это не только транспорт-улицы-магазины-язык-ментальность-экономика. Это в первую очередь вот это смазанное, трудно уловимое, как дыхание. Самое важное.

***

В Хайфе на набережной есть колоннада. Пять бетонных колонн, за которыми каждый день надежно и успокаивающе в море садится солнце. Есть хоть что-то постоянное в этой стране: закат за пятью колоннами. Перед ними полукругом сцена, дальше зеленый амфитеатр - несколько террас газона, где вечно все загорают учатся и занимаются йогой.

По субботам вечером на колоннаде собирается секта барабанщиков. Неизменно, как закат.

Они все - взрослые солидные люди с бородами и животами. Некоторые даже, можно сказать пожилые. Они никогда не собирают денег, не раздают визиток какого-нибудь клуба. Они просто собираются здесь на закате солнца, чтобы постучать себе в кайф в свои барабаны.

Они подходят к этому серьезно. Я сижу на зеленой траве и смотрю большие там-тамы, на главную связку из четырех барабанов, на профессиональную ударную установку у человека в белой шляпе-борсалино.

Солнце садится в море и загорается первая звезда. Они барабанят страстно, с полной отдачей погруженные в свой завораживающий ритм. Он как воронка, втягивает всех, кто проходит мимо. Вот и я уже постукиваю пальцами по каменной ступени, на которой сижу.

Над там-тамами летают руки мужчин и женщин. Кто-то, не ломая общий ритм, сворачивается и уходит, кто-то приходит и вливается. Кто-то отбегает за кофе и возвращается с пластиковым стаканчикими для себя и соседки. Иногда крайний слева дяденька, круглый, с венчиком длинных седых волос вокруг лысины и профилем брюзгливого сома, поднимает руки в перчатках и свистит в свисток, сигналя к перерыву.

Этому невозможно не поддаться.
Первыми у тебя начинают двигаться ладони.

Потом ритм бежит от пальцев к локтям, от локтей к плечам, от плеч к бедрам. Если не ухватишься за ноги, будет как с этим человеком в вязаной кипе, в рубашке в унылую полосочку и с мятым лицом офисного неудачника. Он танцует в стороне - нелепо, так неловко, что поневоле думаешь - первый раз в жизни. На лице у него изумленное и какое-то извиняющееся выражение: мол, что поделать - затянуло, вот и танцую, люди добрые.

Танцуй-не танцуй, сопротивляйся-не сопротивляйся, а этот ритм уже разливается у тебя под кожей, и вот оно, думаю я.

Вот оно.

Момент, который хочется впечатать в янтарь памяти, подсветить мгновенной вспышкой и запомнить в нем всё.

...И высокого, сухощавого дядьку с узким, жестким лицом норвежского путешественника, за центральными барабанами, сурово и требовательно глядящего на всех остальных, как дирижер на свой непутевый оркестр. Оркестр, скажем, продолбал ноты и пропил тромбон, и глаза бы уже на них не смотрели, но куда же от них денешься, негодяев, свои ведь, родные.

...И бородатого мужика, похожего на Хемингуэя, в цветастой тропической рубашке. "Хемингуэй" барабанит, задрав локти, победно поглядывая на зрителей.

...И улыбчивую женщину в цветастой блузке, которая откидывает назад темные волосы и слегка высовывает язык от старания, как будто вышивает.

...И бритого мускулистого парня с лицом наемного убийцы, колотящего в там-там, выпятив челюсть, с таким видом, как будто это его секретное киллерское задание: застучать там-там до смерти. Он вертит головой, у него напряженный, жесткий рот, и капли пота сбегают по шее под воротник.

...И эту худую девушку рядом с мной, с тонкими запястьями, сильными ногами, бритой налысо головой, с чеканным, напряженным профилем сокола, охотника, стрелы.

Девушка садится позу лотоса и смотрит на барабанщиков.

И я тоже где-то там, растворилась среди них всех, в своем цветастом платье, с облезающими от солнца плечами.
Неважно, что вы меня не видите.

Я - там.



это я

(no subject)

Музыка Рыбникова из "Звездного мальчика" действует на меня как спиртное, которого я почти не пью: тянет на полуночные пафосные банальности.
Они такие пафосные и банальные, эти банальности, примерно как 10 заповедей. "Не убий" - что может быть пафоснее и банальнее.
Вот одна из них. С годами я все сильнее понимаю, все чем мы богаты на самом деле, что стоит хранить и преумножать, - это любовь.

Лучшие моменты в моей жизни за последний год - это когда я ложусь спать и обнимаю Костю. Или когда я, фырча, как настоящий еж, забираюсь к нему на ручки. Или когда он корчит глупые котиные морды, царапается в стеклянную дверь, хохочет, - и меня затопляет такая волна няшности, что даже слезы из глаз.

Или когда мы сидим с Костей, Машей и Давидом на одном диване, греем друг друга плечами, едим печеньки и болтаем: про  погоду, игру "Цивилизация", Айзека Азимова и гравитационные волны.

Главное это, а все остальное - только потом.
это я

очень крутое стихотворение

Саша Кладбище:
"Честно говоря, мне вообще не хотелось показывать этот стих, но один старый товарищ настоял. Поэтому я выкладываю, однако, с пояснением. Пояснения эти уже набили оскомину, но они необходимы -- чтобы не расползалась лишняя ненависть и энтропия. Эти рифмы -- из серии "накопилось за год". Иногда уже кажется, что всё, дзен, и ничто больше тебя не тронет. А потом кто-нибудь близкий "по ту сторону границы" напишет или скажет тебе что-то колючее -- и плотина прорывается. Естественно, тот (те), к кому я обращаюсь -- не целый народ, а отдельные его представители. В интернет-пространстве -- любители колких комментариев и неуместных смайликов-шуточек. В реале -- те, кому ты перестал верить и кого перестал считать "своим".

В общем, ладно. Годовщине украинских событий посвящается.
* * *
Да сбегутся все нытики, и знатоки, и критики,
У проплаченных ботов случится пускай аврал.
Я когда-то сказал, что не буду писать о политике –
Я соврал.
А ведь скоро уже будет год, без десятка дней:
Вечеринка нон-стоп, песня пламени или льда.
Правда, я бы хотел никогда не писать о ней.
Никогда.
Но сейчас напишу, чтобы точки чуть-чуть над i.
Вы читаете это, правда, друзья мои?
Или те, что со мной много лет на короткой ноге, а?
Или те, что немного попутали берега?
От политики – если еще и с приставкой «гео» –
Можно очень легко перебраться в разряд врага.
Впрочем, я не об этом:
пусть рубятся боты ратями,
Выясняя в ЖЖ, кто, куда, по каким правам.
Я и сам не сторонник говна «мы не будем братьями».
Лучше вам
Расскажу про парнишку. Детдомовского, донецкого.
Его кинули с хатой. И он после дома детского
Кое-как смог устроиться дворником. Жил затворником,
Мастерил из журнальных страничек бумажных птичек.
Ну, таких, оригами, вы знаете, журавлей.
Продавал по две гривны (аналог шести рублей).
И когда накопилось достаточно на билет,
Он оставил метлу, и уехал автобусом в Киев,
Где на площади рядом стояли – как он, такие,
Ну, искатели правды, по двадцать и тридцать лет.
На вопрос, что он делает здесь – ну и что потом,
Он сказал «Я всю жизнь свою, знаешь, живу скотом,
Я хлебнул нищеты и ментовского беспредела.
Надоело».
Или лучше про девушку. Девочку. Палец замер,
Между стуками сердца – неслышное «Отче наш».
Клик по мышке – опять обновление всех вебкамер,
Потому что на камерах – парень и брат. Она ж
Не пошла, не смогла – перемерзла вчера, а нынче
Через камеры смотрит, как над баррикадой взвинчен
Сизый воздух. И шлемов лавина черным черна.
Парень с братом в тот раз устоят – не уйдут, не сгинут.
Первый «молотов» был через месяц в лавину кинут.
Через пять будет полным ходом идти война.
Ах, простите, «АТО».
Нет, не то. Лучше так – вот вам кухня. Февраль. Столица.
И за окнами тихо. Деревья во льду звенят.
В кухне курят друзья. И черны их глаза и лица,
А в ушах их – расстрелянной сотни орущий ад.
- Хорошо, что живой.
- Два осколочных – спас рюкзак.
- Мне сломали ребро и камеру. Просто так.
- Шлем строительный был. Щит фанерный. Подгон от НАТО.
- У меня на глазах разорвала двоих граната.

В общем, лучше про март.
Я расплакался только в марте.
Вот духовные скрепы на контурной рваной карте.
Вот слова безвозвратно и страшно произнесены.

Я родился в России. Россия мое отечество.

На глазах у всего прогрессивного человечества
Отрывает кусок у несчастной моей страны.

***
Здесь чуть-чуть отступлю. Не считайте, что я вхожу в раж, но
Это важно понять!..

Хотя, впрочем, уже неважно.

Всё равно не дойдет. Просто раньше мы были с вами
Как одно: на Норд-осте, на Курске, и там, в Беслане;
От всеискренней, общей, родной, безраздельной боли –
До побед на футболе –
одно!

А теперь не боле,
чем глухое ничто. И внутри…
в общем, всё иначе.
«Поскачите, уроды!»
Поскачем. Теперь – поскачем.
«Не простим вам Донбасс, и одесской Хатыни ада!»
И не надо.
Теперь нам прощенья от вас – не надо.
Мне «замёрзни, майдаун!» закадыка прислал вчерашний.
Было страшно.
То, что это вина не Бандеры, не Джонни Деппа,
Капитана Америки, геев или госдепа,
Даже Нуланд и Байден кричали бы нам едва ли:
«Усраина? А что это?», «Сами вы Крым просрали!»
«Сучьи укры, каклы!», «Уронили херои сало!»
Или мало?

Конечно же, мало. Восток в руинах.
Виновата во всем, разумеется, Украина,
Ах, тупые хохлы, разбомбили свой дом и рады!
Ну а то, что там ездят российские танки, «грады»,
Не доказано. Скажем потом, когда будет надо.
Больше ада.
Давай. Отправляй в кураже-угаре
Казаков, и актеров, и байкеров – на сафари.
Пусть попы «Искандеры» освятят, давай же, ну же,
Дальше хуже.
* * *
Всё, что я говорю – слишком мерзко, ужасно, дико.
Я покаяться должен.
Покаюсь. А ты иди-ка
Про прощение скажешь погибшим моим друзьям,
Всем, кто после расстрела не встал из казачьих ям;
Им скажи, как без вежливой помощи «Крым ушел»,
Как «не наши ракеты» врезаются в землю с воем,
Как везли только гречку с консервами гумконвоем.
Хорошо?
Мы ответим, ответим – все будем перед ответом,
Может быть, на том свете – а может быть, и на этом,
За убитых детей, слёзы беженцев на вокзале.
(Я не жёг никого, но отвечу, раз так сказали),
Пусть поджарят в котле или вешают, как Иуду.

Только, друг бывший мой, не тебе отвечать я буду.
Я пытался понять, я пытался возненавидеть,
А теперь хочу просто тебя никогда не видеть.

Там решат наверху, кого в ад, кто допущен к раю.

Ненавидеть – не смог.
Так что попросту
Презираю.

это я

(no subject)

В то время как у всех порядочных людей осенняя депрессия, меня, как нормального упыря, прет не по-детски. Запах листьев, бодрящий холодок поутру, новые сюжеты в голове и такие сны, что никаких веществ не надо.

В числе прочих благодарностей Вселенной не последняя - за то, как этой осенью  мне везет с книгами.
1. Улетная "Мова" -  новый роман прекрасного Виктора Мартиновича , автор должен мне кофе, я должна автору рецензию, но для этой рецензии нужно чуть-чуть сдвинуть сознание. Наверное, стопка "Хеннеси" и на закуску вдохнуть холодного и горьковатого осеннего воздуха с намеком на  кленовый сироп.
Книга прогнозируемо снесла мне мозг. И да, эту живую классику белорусской литературы нужно читать на русском. Тогда "свертки", дозняки беларускай мовы, вкрапленные в роман будут штырить вам так же, как героям романа. Welcome to Brave New World - в Союзное государство Китая и Великоросии, где китайская мафия продает жителям Северо-Западных территорий дозы текстового ЛСД, лингвистического психотропного вещества - Мовы.
Язык формирует пространство, пространство перепрограммируется и меняется на ходу, текст есть единственная реальность. Ванильный городской роман, минуя стадию "Криминального чтива", мутирует в боевик и финиширует в Матрице.  Смерть автора наступает дважды - привет Ролану Барту. А за ним умирает и текст. "Не пакідайце ж мовы нашай беларускай, каб не ўмёрлі".
2. "Ночная стража"  Терри Пратчетта, которую я рискнула перечитать впервые со времен Майдана, потому что у меня до сих пор в голове мешается "Плыве кача" с "Как взлетают ангелы, ровно в ряд, ровно в ряд", и приходят такие флэшбеки, что лучше бы их не было. Лучшая, на мой взгляд, книга Пратчетта.
И на закуску, ах, я уже облизываю пальчики:
3. Новая книга Макса Фрая, одно название которой уже звучит обещанием чудес - "Мастер ветров и закатов". Уже куплена прямо на сайте автора.
4. Светлана Алексіевіч - "Час second-hand". Исследование советской ментальности и ее осколков, засевших в головах. Прямо то, что сейчас надо. В бумаге. На белорусском. Уже на моей полке.
Завидуйте мне.
это я

дневник

Выходные получились как маленькое лето. В субботу со мной приключился приступ тупопездности. Пошла за сандаликами - купила на распродаже оранжевое платье с большими цветами. Сандалии тоже, впрочем купила. Авой мне,  сейчас не время покупать лишнее. Все, теперь до осени сиди без мороженого.
В воскресенье уехала за город, к любимым друзьям,  купаться и разговаривать о высоком. Разговоры о высоком неожиданно вылились в просмотр Black Books. А купаться -  круто! Мы проплыли, наверное, километр. Вода теплая, можно купаться до самого заката, сидеть на берегу, медитировать, а потом снова плавать и смотреть, лежа на воде, как солнце садится за лес.
Ни новостей, ни страхов - молчание, позволяющее услышать как шумят сосны, растет трава и время течет прямо сквозь тебя.
В молчании ко мне возвращаются слова.
это я

(no subject)

На самом деле, вся наша жизнь - это одна большая сказка о потерянном времени. Бедные седые мальчики и девочки, обожженные и побитые жизнью мальчики и девочки. Они однажды обнаруживают себя в дряхлеющих телах - и понимают, что вот оно, поезд подходит к перрону, просьба покинуть вагоны, а жизнь-то они разменяли на тысячу пустяков. И всю эту короткую, неповторимую жизнь они работали с 9 до 6 на нелюбимых работах, заставляли себя мириться с тем, что было им неприятно, общались с теми, кто им был неинтересен и боялись сотни страхов, из которых 95 были иллюзорными.

И где-то на середине этой утомительной дистанции они оставили свои мечты: кто-то даже и не заметил, как потерял их по дороге, а кто-то отказался от них сознательно и потом долго оплакивал.

И как сделать, чтобы было не так, а по-другому,я пока не пониимаю.
это я

"Жук в муравейнике" или "Хорек в курятнике"?

А вот вы бы как поступили на месте Рудольфа Сикорски? Понятно, что его раздавила и лишила выбора страшная ответственность за судьбы человечества - но все-таки, все-таки - кто бы на его месте не стрелял бы в Льва Абалкина?
UPD
Ведь вот что интересно. Стругацкие вообще-то писали эту историю как "трагическую историю о том, что даже в самом светлом, самом добром и самом справедливом мире появление тайной полиции (любого вида, типа, жанра) неизбежно приводит к тому, что страдают и умирают ни в чем не повинные люди, – какими благородными ни были бы цели этой тайной полиции и какими бы честными, порядочнейшими и благородными сотрудниками ни была эта полиция укомплектована". См. том 8 собрания сочинений, примечания Бориса Стругацкого, где он рассказывает об истории создания "Жука в муравейнике".
И Абалкин, по замыслу авторов, "конечно, никакой не автомат, а несчастный человек с изуродованной судьбой".
Но почему-то авторы писали об одном, а мы читаем эту книгу о другом. О столкновении с Необъяснимым, с чужим разумом, пути и намерения которого для нас непонятны. О страшном грузе ответственности перед человечеством. О столкновении этики с этикой. У КОМКОНА-2 своя этика, обусловленная специфическими его целями. И она вступает в столкновение с общечеловеческой этикой гуманизма.
Но спросите себя - кому ты сочувствуешь? Абалкину или Сикорски?
Я думаю, для большинства читателей Сикорски гораздо более понятен, по-человечески понятен.
Интересно, почему так получилось? Почему мы читаем эту книгу с позиций, которые можно назвать параноидальными, почему главное, что мы чувствуем, - тот же страх, который в итоге раздавил психику Сикорски?

Может быть, мы просто не проходим тест на люденов? Может, эта книга и есть тест?
это я

недавно прочитанное

Меир Шалев, "Русский роман". Это первый роман, пожалуй, самого известного  израильского прозаика, который родился в семье репатриантов из России. Глубины загадочной славянской души дали забавный сплав с парадоксами не менее загадочного  еврейского характера. Шалев пишет на иврите, но ему (а вернее нам - русскоязычным читателям) повезло с переводчиками на русский - почти все его книги перевел достойный дуэт Рафаил Нудельман - Алла Фурсан. Книгу мне подарил дружище shvil, за что ему еще раз спасибо.

О чем эта книга?
"Русский роман" напомнил мне трилогию белорусского классика Мележа - "Людзі на балоце". Та же извечная тема: люди и земля. Люди думают что владеют землей и возделывают ее, а на самом деле, это она постепенно овладевает ими и переделывает их под себя. Добавьте Мележу библейской мощи и трагизма, внесите оттенок грустного, самоироничного еврейского юмора. Да, и научите его слову "трахаться", наконец-то, ибо, в отличие от белорусского классика, у Шалева персонажи этим таки время от времени занимаются.
"Русский роман" - это "сага поколений", книга о еврейских поселенцах, которые приезжали в начале 20 века на землю Израиля и основывали здесь поселения. Начитанные мальчики и девочки из украинских и русских местечек сели на пароход, который должен был привезти их на их настоящую Родину. Родина оказалась пыльной, бедной, горячей и малярийной. Но сквозь подошвы драных сандалий в них постепенно проникало безумие земли Обетованной, и они оставались - петь песни и мечтать о будущем, жить в нужде и умирать в болезнях.
Они работали поденщиками, питались гнильем, осушали болота и основывали первые поселения в долинах. Кто-то отчаивался и  уезжал или умирал, кто-то не отчаивался, но все равно умирал,и все они уходили в землю, на которой жили, распадались прахом и червями, а потом всходили первыми весенними цветами.

Русский роман - это семейные истории.  Мошав, сельскохозяйственное поселение, где разворачивается сюжет, это целый маленький мир. Здесь медленно разворачиваются библейские страсти  - и кипят смешные споры, которые сильно напомнят читателями из former USSR  шолоховскую "Поднятую целину" и зарю становления колхозов: как отнестись, товарищи, к аморалке, и стоит ли тратить зерно, чтобы кормить состарившегося мула, который уже не может работать.  Эта книга, как теплая пахотная земля, кишит червями и личинками, натуралистическими описаниями, из которых вдруг вырастают васильки историй о большой любви.
это я

Нелюбовь к классике

Пятница, можно поговорить о высоком :)
Объявляю сегодняшнюю пятницу днем Срача о литературе. des_epine, все как ты хотела!
У меня сегодня такой вопрос, друзья мои.
Какую цитату/произведение из старой доброй школьной классики вы больше всего не любите? Было ли в школьной программе по литературе что-то, что вы ненавидели всей душой?


Я вот например терпеть не могу цитату:
"Иди и гибни безупречно
Умрешь недаром: дело прочно,
Когда под ним струится кровь
"

Просто школа юного шахида какая-то.

Из школьной программы терпеть не могу "Тараса Бульбу". И дело даже не в том, что все эти очаровательные сцены с польскими и еврейскими младенцами, подымаемыми на копья, разыгрывались в том числе и в наших местах. Просто Тарас Бульба - ебанутый старый фашист. Примерно так я и написала в школьном сочинении - только без слова ебанутый, разумеется. Получился скандал. Это была, кажется, моя единственная тройка за сочинение в школе. Двойку поставить не могли - все мысли были изложены безупречно грамотно. Я обозлилась и пошла жаловаться директору - на Тараса Бульбу и на учительницу по русскому языку. "Ведь мы же сражались с фашистами - как можно выставлять положительным героем человека, который делал примерно то же самое, что и эсэсовцы, только на три века раньше?". Это было забавно. Но в общем, я и сейчас так думаю.

На втором месте по уровню ненависти - отвратительная "Поднятая целина".
Когда-то в одиннадцатом классе я начала ее читать, дочитала до эпизода, где кто-то из главных героев говорит, что он-де за мировую революцию баб и детишек к стенке поставит.
Испытала мгновенный приступ тошноты - и закрыла книгу.
С тех пор у меня стойкое отвращение к Шолохову. Не прочитала я "Поднятую целину" и в университете. И надо же так было случиться - она попалась мне на экзамене по курсу русской литературы! Первый вопрос был прекрасный, хронотоп в "Белой гвардии" Булгакова, я по этому вопросу написала неплохую аналитическую статью в свое время. Интересно, что все важные события в БГ происходят в сумерках - в неверное, пограничное, переломное время между светом и тьмой. Но ладно, об этом, если захотите, я напишу отдельный пост.
И вот я на экзамене разливаюсь соловьем по первому вопросу. Профессор, умный опытный дядька постепенно почувствовал неладное и остановил меня.
- Переходите ко второму вопросу, пожалуйста.
В какой-то момент я сомневалась, не попробовать ли пересказать ли ему 2 страницы критики, пролистанные ночью перед экзаменом. Но вместо этого вдруг выпалила:
- Вы знаете, я ненавижу "Поднятую целину", не читала ее, и не собираюсь читать. Так что ничего вам не могу ответить. Отправьте меня на пересдачу.
Он спросил, за что я не люблю роман. Я объяснила. Профессор покачал седой головой и предложил ответить вместо одного этого вопроса на 3 других по его выбору. Я ответила на все три: "Колымские рассказы" Шаламова, "Утиная охота" Вампилова и "Жизнь и судьба" Гроссмана. Получила свое "отлично" и с легким сердцем распрощалась с самой идеей когда-нибудь прочитать "Поднятую целину".

Не люблю, когда идеи пожирают людей.

Такие дела. А какие произведения из классики не любите вы?